|
Персый по времени возникновения тип кризиса – самый страшный, наиболее продолжительный – это кризис верхнего палеолита. Он начался примерно 25 тыс. лет назад и закончился за 10–8 тыс. лет до н.э. так называемой «неолитической революцией», т.е. продолжался около 15 тыс. лет, 150 веков – это не пять первых «тёмных веков» Европы (V–IX вв.) или три века второго «темновековья» (середина XIV – середина XVII вв.). Кризис верхнего палеолита был кризисом присваивающего хозяйства – прежде всего высокоспециализированной охоты на крупного зверя, которая обеспечивала высокий уровень избыточного продукта, а следовательно, значительный демографический рост. В какой-то момент численность населения и ресурсы пришли в противоречие и начался кризис – экономический, демографический, экологический, социальный, т.е. тотальный системный кризис, который усугублялся ухудшением природно-климатических условий. Результат – уменьшение населения на 75–85%, социальная деградация, примитивизация искусства, 150 веков жесточайшей борьбы людей за выживание – с природой и другими людьми. Переход к производящему хозяйству – земледелию и скотоводству – произошёл не от хорошей жизни, то была адаптация к условиям кризиса. В результате этой адаптации возник мир, в котором мы до сих пор живём и который, по-видимому, заканчивает своё существование на наших глазах.
Второй тип кризиса – позднеантичный. Если сеньорам (феодалам) удалось сохранить власть, создав новую систему и превратившись в аристократию североатлантической мир-системы и «капиталистов против своей воли» (Лахман), то позднеантичные господствующие группы были сметены (вместе с их системой и цивилизацией) двойным ударом того, что Арнольд Тойнби назвал бы союзом «внутреннего и внешнего пролетариата». Если сеньоры, грубо говоря, поставили внешнюю среду себе на службу, то прогнившую позднеантичную верхушку смела именно внешняя среда: античная периферия затопила античный центр. Здесь налицо комбинация внутреннего (падение эффективности экономики, распад социальных связей, деградация правящей элиты, упадок её культурной гегемонии, варваризация общества, демографический кризис) и внешнего – Великое переселение народов – кризисов.
Варвары уничтожили внутренне уже варваризировавшийся мир. При этом масса варваров была фактически «выкормлена» римлянами на границах - для них были созданы удивительно благоприятные в демографическом плане условия! Племена германцев селились в порубежье с разрешения Рима (таким образом он избегал войн с ними), получали статус «федератов» (союзников) - и пользовались плодами имперской культуры, переходя к более производительному сельскому хозяйству. И бурно размножались. За несколько веков такой политики варвары усилились и обрушились на Рим, уничтожив высокоразвитую культуру и на много веков погрузив тогдашнюю Европу во тьму невежества и раздробленности. Позднеантичный кризис – это кризис без будущего, или кризис с сильно отложенным будущим: уровня развития античного общества I–II вв. н.э. Европа достигла в XI–XIII вв., а по ряду показателей – лишь в XVI–XVII вв.
И наиболее близкий к нашему времени тип кризиса – это кризис позднего феодализма, кризис «длинного XVI века» (1453–1648 гг.). В середине XIV в. по Европе пронеслась эпидемия чумы, выкосившая 20 миллионов из ее 60-миллионного населения. В результате «сделочная» позиция крестьянина по отношению к феодалу резко усилилась – рабочих рук стало не хватать. В течение 30–40 лет сеньоры пытались силовым способом вернуть прежнее положение вещей, снова приводя «подлую чернь» к покорности. Ответ не заставил себя ждать долго. В 1378–1382 годах прокатываются восстания «белых колпаков» во Франции, Уота Тайлера в Англии и чомпи – во Флоренции. По сути это была народная антифеодальная революция, надломившая хребет феодализму и его господствующему слою. Под давлением крестьян и бюргеров сеньоры оказались в ситуации, когда впереди замаячила угроза утраты статуса, привилегий, и часть богатства и превращения в лучшем случае в верхушку крестьянского или бюргерского рая. Альтернатива – уступить часть привилегий традиционному противнику, т.е. центральной власти, королю. Это было меньшим злом, и оно-то и было выбрано.
В результате в XV в. начинают появляться централизованные структуры весьма репрессивного типа – «новые монархии» (Людовика XI во Франции, Генриха VII в Англии, которые начинают не только ограничивать знать, но и давить низы. Возникает государство – state (точнее lo stato – этот термин «запустил» Макиавелли), которое оказалось социальным оружием двойного назначения: королевской власти против знати и королевской власти и знати – против низов.
Как показывают исследования, 80–90% семей, которые контролировали Европу в 1453 г., в 1648 г. сохранили свою власть. Таким образом, в ходе кризиса «длинного XVI века» позднефеодальная верхушка осуществила успешный системный трансгресс, транслировав, перенеся себя в будущее и сохранив привилегии и богатство посредством создания новой системы. Естественно, это не был сознательный проект, работали социальные инстинкты, но работали они в правильном направлении. Позднефеодальная верхушка не позволила низам снести себя и обрушила на них новую систему. В последней она заняла место «капиталистической» (в смысле – связанной с мировым рынком) знати, а позднее – в первой половине XIX в. – отчасти трансформировалась в буржуазию, отчасти уступила ей место, слившись с ней.
Если попытаться соотнести системный кризис, в который вползает капитализм, с кризисами прошлого, то получается неутешительная картина: глобальный кризис несёт в себе характеристики всех трёх названных выше кризисов в «одном пакете», это «кризис-матрёшка», или, если угодно, «кризис-домино», где один тип кризиса автоматически тянет за собой другой, «включая» всю цепь.
«Кризиса-матрёшки» не избежать – мы уже в нём. Но надо постараться сократить его и «тёмные века», которые последуют за ним, и пройти оба периода с минимальными потерями для рода человеческого, общества и культуры, поскольку кризис, о котором идёт речь, предполагает целый ряд серьёзнейших потерь, которые несопоставимы с потерями, которыми грозили позднефеодальный и позднеантичный кризисы. Ближайшая аналогия – верхнепалеолитический кризис, но нынешняя ситуация намного опаснее: огромное по численности население; запасы страшного смертоносного оружия, которые объективно доступны небольшим группам и даже одиночкам; скопившаяся социальная ненависть, завязанная тугим узлом с расовой, национальной, конфессиональной
|
